Я реставратор. Музейный. Моя мастерская — это подвал особняка XIX века с высокими окнами в уровень тротуара. Мой мир — это трещины на холсте, выцветшие лаки, миллиметры утраченного грунта. Я возвращаю время вспять, час за часом, восстанавливая то, что уже видело лучшие дни. После того как умер мой учитель, старик Семён Игнатьевич, я остался один с этими призраками на холстах. Мысли мои стали такими же замедленными, как моя работа. Я говорил мало, почти шёпотом, будто боялся потревожить краску. Жизнь свелась к дихлорэтану, кистям из колонка и тишине, нарушаемой только скрипом двери лифта, который поднимал меня наверх, в мир живых.

Всё изменилось, когда в соседнем крыле начали делать ремонт. Работали шумно, с музыкой. И среди этого гама выделялся один голос — молодого маляра, которого звали Витя. Он пел. Громко, фальшиво, от души. Однажды, когда я вышел во двор подышать, он, запачканный краской, увидел меня и крикнул: «Эй, профессор! Что такой хмурый? Картина не клеится?». Я пожал плечами. Он подошёл ближе: «Да бросьте вы это кислое лицо. Вот я вчера десять штук выиграл!». «Украл?» — не удержался я. Он засмеялся: «Да нет, на удачу! В vavada там слот один есть, про золото инков. Такой залипательный!». Он говорил об этом с таким простодушным восторгом, что мне стало… стыдно. Стыдно за свою вечную серьезность. За то, что я давно не испытывал такого простого, глупого веселья.

Вечером, сидя перед почти восстановленным портретом какой-то баронессы, я поймал себя на мысли: я возвращаю цвет другим, а сам живу в оттенках сепии. Мне захотелось цвета. Яркого, кричащего, цифрового. Хоть на минуту.

Я открыл ноутбук, который использовал только для поиска аналогов пигментов. Набрал то название. Vavada. Сайт загрузился. Он не был кричащим. Он был… чётким. Это понравилось. Я зарегистрировался как «Реставратор». Внес 2000 рублей — стоимость тюбика редкой краски «лазурит». Это была плата за новый опыт. За палитру ощущений.

Я не пошёл в его «золото инков». Я нашёл слот «Impression: Sunrise». По мотивам Моне. Моя любовь. Я поставил минимум — 100 рублей. Нажал кнопку. Барабаны завертелись, но не под электронную музыку, а под звуки арпеджио на пианино. И на экране не выстраивались линии, а будто наносились мазки. Это было волшебно. На третьем «мазке» сложился символ подсолнуха. Экран расцвёл. Начался бонусный раунд — «Сад художника». Мне нужно было выбирать цветы на мольберте, и каждый раскрывался фриспинами или множителем.

Я выбирал. Тюльпан, ирис, подсолнух. В реальной жизни я бы годами подбирал оттенок для лепестка. Здесь это было мгновенно. Ярко. Безвозвратно. Мой счёт рос, как краска, льющаяся на палитру: 5000, 8000, 15000 рублей. Это было не про выигрыш. Это была импровизация. Та, на которую у меня никогда не хватало смелости ни в жизни, ни в работе.

Когда раунд закончился, на моём счёте было ровно 24 000 рублей. Я закрыл глаза. Представил, что это не деньги, а 24 000 мазков чистейшего, самого дорогого ультрамарина. Я вывел их. Сидел в полутьме мастерской, и сквозь запах скипидара мне почудился аромат свежей масляной краски.

На эти деньги я не купил материалов. Я купил мольберт. Не реставрационный, а самый простой, складной. И набор дешёвых, ярких акриловых красок. Теперь по воскресеньям я ухожу на заброшенную железнодорожную станцию за городом. Ставлю мольберт и пишу. Не как реставратор. Как дилетант. Как Витя, который поёт фальшиво. У меня получаются кривые домики и кислотные закаты. Но это МОЁ. Это мой первый, смешной и прекрасный, мазок в собственную жизнь.

А ещё я купил две бутылки хорошего коньяка. Одну отнёс Вите, маляру. «За твои песни, — сказал я. — И за совет». Он опешил, потом широко улыбнулся. Мы выпили по стопке прямо во дворе, сидя на ящиках.

Теперь, когда я спускаюсь в свою тихую мастерскую, я иногда, прежде чем взяться за кисть, открываю тот слот. Делаю один спин. На «Impression: Sunrise». Не для денег. Для вдохновения. Чтобы напомнить себе, что искусство — это не только сохранение. Это ещё и создание. Пусть даже в виде пикселей на экране.

И портрет баронессы, который я закончил на следующий день, получился… другим. Не знаю, заметит ли кто, но в фоне, в отдалённых деревьях, я добавил едва уловимый, не по времени, оттенок ультрамарина. Свой секрет. Свой выигрыш. Как будто и она, сквозь века, получила свой маленький шанс на яркость.